Эх раз, да еще раз...

Опыт популярного изложения
донбасского народного эпоса про медведя
по мотивам видеоклипа группы «ЛихоЛесье»
(рецензия в стиле ритм-н-стеб)

Руслан Гончаров, 2010 г.

Эх, долго носило всеми ветрами по всем дорогам и туда и сюда рыцарей наших, значит, славных, бригаду лихолесскую — Димона-атамана с верными его соратниками Михой, Андрюхой да Тохой. Водило степями Донбасса вдоль и поперек, то с ветром в рубахе, то с водкой в стакане, то с «Яблочком»-песней в зубах. Исходили все рощи, балки да овраги, отвалы да терриконы. Вдоль по ржавым рельсам всю Донецкую железную дорогу измерили — точки соприкосновенья искали. Да и поразвлечься-потешиться любили, дурь свою молодецкую повыплеснуть. Бывало, в туннель какой залезут, нарядят манекен из ближайшего сельпо в свою униформу и давай его тягать-пинать, лозунги пацифистские благим матом орать да из пушек палить почем зря.

А то однажды забрели в места дикия, нехоженныя, закружила их злая сила, завертела, с пути сбила, от дороги увела. Быстро сгустились сумерки, сияющий диск полной луны скрылся, естественно, за тучами, потянуло болотной сыростью. Ближе к полуночи, спотыкаясь и наступая на развязавшиеся шнурки, отряд приблизился к лесу в поисках места для ночлега. Глядь, а на холмике рядом с лесом что-то темное белеется. Присмотрелись: дом — не дом стоит, сарай — не сарай, а вроде как мельница ветряная, одним словом, избушка какая-то на курьих ножках. Темная вся, только свечечка в оконце едва теплится, видать, есть хозяин. К тому времени опушку леса заволокло туманом, где-то заухала выпь, вдали послышался волчий вой и какие-то пьяные крики.

— Сдается мне, врачи закричали, — говорит Димон, — а, может, и того хуже — санитары. Бродят, понимаешь, по лесам, того и гляди сюда припрутся и подберут нас. А там сами знаете, куда... Так что, братва, выдвигаемся на эту вот вписку. Стремно, конечно, аж в груди щекочет и колени дрожат, а сухарей на всех все равно не хватит, сколько ни суши. Кто знает, вдруг там шалман разбойничий, так что вы сабельки ваши да перышки захалявные наготове-то держите. А, возможно, и добрый человек там живет, встретит нас хлебом-солью. Выпьем с ним, закусим, о делах наших скорбных покалякаем. Но ежели что, вдруг засада какая, запомните легенду: мы — странствующие экстрасенсы, народные целители, лечим там по фотографиям, выводим из запоя...

— Не, не прокатит, спалимся: это уже где-то было, — отозвался Мишаня. — Лучше так: мы — бродячие артисты, барды-менестрели, народ по кабакам развлекаем, на гитарах бренчим, песни поем, в бубны бьем. Ежели что, «Мурку» завсегда сбацаем, а то и «Наш притончик гонит самогончик» отожжем. А че, народу нравится...

На том и порешили.

Эх, то не коршуны черныя на стаю белую лебединую налетели-набросились, то не войско басурманское град наш стольный донецкий со всех сторон обошло-окружило. То наши лихолесские чудо-богатыри на штурм предполагаемого логова лесной нечисти ломанулись. Обошли его по всем законам тактики короткими перебежками, где ползком, где кувырком, и с тылу, и с боков. Вдоль стен прошли, в оконце заглянули — ни хрена не видать, не слыхать. В дверь стукнули раз-другой — нет ответа. Только хотели приналечь Димон с Мишаней плечами на дверь, железом обитую, как внутри тихонько скрипнули замки, и дверь сама перед ними отворилась. Проходят наши ясны соколы в это, значит, помещение, а там и правда — никого. Темно, печь не топлена, каша не сварена, по углам сундуки какие-то порастыканы, за ними мыши прошуршали да сгинули. И тишина... Глядь, а посреди избушки-то стол стоит дубовый, а на столе гроб сосновый, а в гробу том... Ой, нет, это что-то не то, это откуда-то из другой оперы... Там так было: посреди стол дубовый, а вокруг него четыре стула сосновых, а на столе том скатерть зеленая. Ну, раз такой случился поворот, что хозяина дома нет, решили наши парни провести обыск с изъятием по всей форме. И пока Мишаня в сенях на стреме стоял, а Димон в печь заглядывал да паркет простукивал, Андрюха да Тоха (подпольная, то бишь андеграундная, кличка Талер) открыли пыльные сундуки и достали цветные платья. Смотрят, а это вовсе никакие и не платья и не шмотки секонд хенд, а аккурат смокинги клубныя, причем все размеры имеются, любого роста и полноты. Обрадовались наши-то лихолесския соколы, поскидали прикид свой фирменный, камуфляж свой лихолесский, в походах поизношенный, пообтрепанный. Прикинулись в белые сорочечки да фраерские пиджачочки с кармашками, причесали хаера свои буйныя и расселись за столом совет держать.

И тут настала полночь.

Эх, настала полночь, да затрещали в лесу сухие сучья, поднялся ветер, и со скрипом двинулись по своему вечному кругу мельничные крылья. Ветер потеснил тучи, выглянула луна, и сквозь мутное оконце в комнату пролился бледный свет, и зеленая скатерть на столе приобрела весьма недобрый оттенок. А из лесной чащи послышался какой-то жуткий глухой тягучий вой: то ли чудище какое невиданное в капкан попало и участь свою оплакивает, то ли леший на дуде своей ветру в тон подыгрывает, тоску свою бередит...

— А хорошо сидим, — говорит Димон корешам своим. — Ну, че такие кислыя? Так и не догадались, тьма деревенская, куда нас судьба забросила? Это ведь не притон самогонщиков и не малина воровская, а самое что ни на есть интеллектуальное казино, я такое давеча по телеку видел. Сейчас нам в трубу юлу опустят, в рельсу ударят да черный ящик притарабанят, и будем мы юлу вертеть да вопросы телезрителей угадывать. Глядишь, подрубим-то бабла с помощью собственного ума. Эх, свезло, так свезло. А я уж думал, кердык нам скоро приснится с этим мировым кризисом. Уж и заикаться стал от расстройства, что никакого русского рока нигде больше нет, стихи не иначе как по слогам читаю...

Не успел он еще слово вымолвить, как вдруг мелькнула над столом какая-то тень, похожая на черную руку, и на скатерть упала вовсе не юла, а колода карт обыкновенная.

— Да, ошибочка вышла, извиняйте, други, — не растерялся наш батька-атаман. — Ох, чует мое сердце что-то недоброе. Почернела-таки рука да покрылась струпьями. Похоже, за нами следят. Но не резон сидеть нам на измене да целоваться у дверного глазка, пусть это казино и не очень интеллектуальное. Но мы же здесь все типа реальные пацаны собрались, я про таких тоже кино недавно по телеку видал. Не помню, жаль, только режиссера. То ли Гай Ричи, то ли Мартин Кэмпбелл, а может — и сам Тарантино. Сначала вот так же за картами сидели, все из себя чего-то строили, очки считали, шанс прикидывали, а потом полфильма друг за дружкой с дробовиками гонялись, разносили один другому бошки. Но мы-то с вами заморских игр этих буржуйских не знаем, стрейт-флаша от фул-хауса не отличаем. Давайте что ль для отвода глаз и поднятия духа хоть в трынку перекинемся под интерес, по-нашему, по-донбасски, типа мы не при делах. Сдавай, Мишаня, карты, да гляди, не мухлюй.

Эх, как начали они играть — не остановишь. Обо всем позабыли, караул не выставили, дверь не подперли, сабельки свои да ножички по углам пораскидали. Им бы еще хоть по полкило коньяку на рыло да по сигаре в зубы, так бы и до утра досидели в свое удовольствие. Миха, знай, карты тасует да сдает, а Димоныч еще и поучает: «С вами, — ворчит, — мужики, неинтересно играть. Вяло как-то торгуетесь, топорно. В смысле — не изысканно. Вот ты, Андрюха, у тебя ж все твои карты на лбу нарисованы, можешь их не закрывать так усердно. Сделай ты лицо посерьезней, глазки сощурь слегка и поглядывай на всех исподлобья так, стараясь взглядом ни с кем не встречаться. А ты, Антонио, не спеши сходу пасовать, подожди немного, подави на психику, поулыбайся так неуловимо-загадочно, типа у тебя все схвачено, все под контролем, поинтригуй, не при дамах будет сказано. Вон, у Мишани учитесь. Смотрите, как он мне виртуозно каждый раз джокер выдает».

Так играют парни и не замечают, что ветер на улице еще усилился, засвистел, завыл в трубе, сильнее заскрипели-завертелись мельничные крылья, а тучи снова начали сгущаться, пытаясь закрыть луну, и в странном сочетании света и теней на небе обнажились черты какого-то зловещего морщинистого лица. Вдали послышались громовые раскаты. В это время черная рука вышла из лесу. Черная рука по заросшей тропинке приблизилась к мельнице. Черная рука прошла в калитку. Черная рука поднялась по ступенькам крыльца. Черная рука вошла в незапертые двери и минула сени. Черная рука оказалась в комнате и приблизилась к столу. Черная рука тяжело опустилась на стол в тот самый момент, когда Тоха положил на скатерть последнюю тройку вскрытых карт. И в это время ужасающий звериный рев сотряс, казалось, весь мир. Они почувствовали, как дикая сила, словно волчком, отбрасывает их от стола и ударяет о стены. От этого рева вылетели оконные стекла, огарок свечи погас...

— Всем лежать! — ревел во тьме гневный голос. — Лицом вниз, руки за голову, ноги на ширине плеч! Это кто тут спал на моей кровати? Кто тут ел из моей миски? Кто тушил сигареты о мою любимую зеленую скатерть? Кто, я спрашиваю, порезал стулья из гарнитура покойной тещи? Вы у меня за все ответите! Научу вас Родину любить да старших уважать! Я вам щас устрою запись в ВДВ, подышите у меня свежим воздухом!

В тот момент, когда казаки наши лихия, орлы наши степныя опомнились, а искры погасли у них перед глазами, они почувствовали, что плотно связаны по рукам и ногам толстыми веревками и тащат их куда-то на улицу.

Эх, не смотрели, значится, романтики наши горловския, хиппаны наши добрыя в детстве фильма про Чапаева, не пела им мама на ночь песню о смерти Ермака, да и сказку про девочку Машу и трех медведей, видать, они плохо усвоили. Возможно, именно об этом и были их мысли, когда огромный человекоподобный бурый медведь вытаскивал их из помещения и накрепко привязывал к крыльям мельницы (по одному на крыло), а потом еще и крутанул в помощь крепчающему ветру это скрипящее колесо, так что все бревенчатое строение зашаталось и задрожало. Ветер подхватил движение крыльев, и вскоре они слились в единый кружащийся диск, во все небо уже сверкала молния, грохотал гром, а медведь все скакал вокруг, что-то крича. В его рукоподобных черных лапищах вдруг оказалась толстенная деревянная дудка, в которую он начал подвывать ветру, выводя таинственную жутковатую мелодию. Что характерно, дудка, видимо, была волшебная или заговоренная, ибо для извлечения глухих низких нот неслыханной мелодии медведю вовсе не требовалось зажимать пальцами дырки в деревянной трубе, как это обычно происходит. Одной лапой он сдавил инструмент чуть ли не за мундштук, второй вцепился где-то посередине, да так и держал все время, как будто пиво хлебал из горла двухлитровой бутылки, изгибаясь при этом в ритм мелодии, и казалось, это сама дудка выдувает из коричневой туши чарующие утробные звуки. Долго ли, коротко ли продолжалось такое безобразие, никто не помнит, да только потом медведю все это, видать, надоело, махнул он ручищей-лапищей да и пошел внутрь. Прикрыл старым мешком разбитое окно, зажег керосинку, собрал карты, сел за стол да стал пасьянсы раскладывать. То вдоль карты разложит, то поперек, то крестом, то буквой V. Никакой леший со всеми кикиморами не разберет, что он там шаманил да бормотал. В конце концов и от этого занятия умаялся. Слышит, гроза затихать стала, ветер слабеть. Бросил карты, еще немного на дудке подудел все в той же странной манере, потом опять махнул своей верхней конечностью да и пошел, рыча что-то себе под нос, хлопцев наших от мельницы отвязывать.

Отвязал, значит, к забору прислонил — вроде стоят.

— Ну шо, — говорит, — салабоны, мне вас сразу расстрелять, или сначала устроить вам допрос с пристрастием, мордами вашими крыльцо свое вычистить?

Тогда Димон-атаман поднимает буйну голову, открывает один глаз и молвит тихим голосом:

— Слышь, папаша, закурить не найдется? А то после твоей карусели да без курева че-то нас мутит слегка. Надышались, понимаешь, свежим воздухом. Заблюем еще тебе твое крылечко-то.

Понравился медведю такой ответ.

— Обойдешься, — прорычал, — без курева. Хоть тебе твое здоровье уже не пригодится. А ну живо колитесь, кто, куда, зачем, а то я из вас самих самокруток накручу! Кем подосланы?

— Да ты не серчай, батя, — вставил слово Андрюха. — Мы свои будем, лихолесские... Того, этого... народные типа... музыканты... Мочим по фотографиям, то бишь по бубнам... По кабакам, значит, на гитарах лабаем...

— Ага, — подключился к разговору Талер, — народ веселим. А тут такая, блин, история... Свернули, слышь, шапито, гастроли отменили... Так вот и маемся как неприкаянные. Заблудились мы, дяденька, на огонек зашли...

— Музыканты, сказываете? — медведь им в ответ. — Так я музыку люблю. Особенно вот это вот: «Комбат батяня батяня комбат...». А еще это: «Давай за вас, давай за нас, и за десант, и за спецназ...». Я ведь сам спецназовец. Подполковник Потап Беовульфенко, командир отдельного антитеррористического батальона особого назначения «Берсерк». В отставке, правда. Оперативный псевдоним Беорн. Не слыхали? Местная братва меня под этим именем и знает. Десятой дорогой обходят. Больше, чем втроем одновременно на поклон не являются, и только безоружными. У меня порядок такой. А вы вчетвером приперлись, да с ножами-саблями...

— Да это ж не для тебя сабли, батяня. Это чтоб басурманов там всяких мочить да гопников. Мало ли кто сейчас в степь донецкую выходит, сам понимаешь. А настоящих артистов обидеть нетрудно, всякий дурак так и норовит.

— Так вы, значит, артисты? — ухмыльнулся медвежара-подполковник. — Проверим сейчас, какие вы артисты-музыканты. Шагом марш в отделение, то бишь в помещение. Там у меня на чердаке кое-какой инструмент завалялся с дореволюционных еще времен. Вот вы его и испробуете. Отмочите что-нибудь такое, чтоб душа моя развернулась, тогда отпущу.

Эх, как полезли дорзы наши, роллинги, значит, непревзойденные на чердак, а там хлама разного народного музыкального, антиквариата пропыленного, потрескавшегося — даже у Чайковского Николая Васильевича в музыкальной школе № 1 столько не наберется. И все дрова-дровами. Ну, выбрали Андрюха с Тохой по балалайке, Димка гусли какие-то на шею нацепил. Спустились вниз, давай настраиваться.

— А ты чего с пустыми руками? — наседает медведь на Мишаню. — Барабанщик, говоришь? Так полезай вон в погреб. Там бочки пустые стоят из-под меда и капусты. По ним барабанить будешь.

Ну, сели они типа, вроде состроились как-то и давай лабать. Для начала «Мурку» отлажали, потом «Базар-вокзал», потом «Тетю Бесю». Да как-то все не то. Без настроения. Попробовали еще «Гоп-стоп» сбацать, да все с таким же результатом. Ни звука, ни ритма, ни, что самое обидное, драйва. Смотрят, медведь хмурый сидит, недовольный, дудку свою по столу катает. «Ну, что, — думают, — дальше играть-то? „Владимирский централ“? А может, „Гуд-бай Америку“ попробовать? Эх, осрамимся, провалимся, не верит он нам, опять что-то замышляет...».

— А, была — не была, — махнул рукой Димон. — Давай, чуваки, «Дневник Тани Савичевой». Мы его столько раз уже отыграли, да в таких, бывало, дырах, что не только на этих дровах, а и на вилах с лопатами он у нас зазвучит. Ну, раз, два, три, четыре... Расплескались слова отражением, пролитым в лужи...

И пошла жара! Мишаня по бочкам стучит так, что аж щепки летят, Димка по гуслям с не меньшей силой лупит, а Тоха с Андрюхой так головами размахались, что у медведя самого в глазах зарябило. На «Ходила девка» он уже вскочил из-за стола и стал подыгрывать на своей дудке все в той же странной манере. На «Из детства» залез на стол и махал над головой своей зеленой скатертью, дико при этом извиваясь. А на «Цыганской» упал на пол и забился в конвульсиях. До Есенина дело не дошло. Обессилевшая медвежья туша с вылезшими из орбит глазами растянулась на полу, слегка лишь подергиваясь.

— Слышь, Беорн, ты там как, живой? — окликнул спецназовца Димон. — Или, может, тебя тоже на свежий воздух вынести?

Медведь с трудом поднялся с пола и сел на стул.

— Да, — говорит. — Расколбасило меня с вашей музыки не на шутку. В последний раз только в детстве от AC/DC так балдел. Это кроме «Любэ», конечно. Да еще от Юры Шевчука и от молодого Олега Князского. Спасибо, потешили.

Сели они рядом с ним за стол, налил он им по стакану медовухи.

— Слышь, Потап Беовульфыч, — обращается к медведю батька наш атаман лихолесский. — Ты извиняй, конечно, да только нам непонятно. А че это ты вроде как типа спецназовец, а сам — медведь?

— А... Вот что вас интересует, — отвечает им медведь-спецназовец. — Это все от мухоморов, конечно, которые мы, берсерки, перед схваткой смертельной жуем обычно, чтобы в бою нас пуще ярость разбирала, да от пуль было легче уворачиваться. Подсел я на эти мухоморы не на шутку, ох подсел. Заметил, что когда определенную дозу их съедаю, превращаюсь в такого вот медведя. И тогда никакая пуля меня не берет, все террористы только от одного звука моей дудки столбенеют. Закинулся я как-то раз этими грибами, ну и хватил в конце концов лишку. Передоз, понимаешь. Съехала моя точка сборки от них, да так назад до конца и не вернулась. Вот и хожу таким полумедведем, все от меня шарахаются, начальство, понятно, за это дело в отставку отправило, не учло прежних заслуг. Выслали меня сюда, подальше от греха, поближе к мухоморам. А так я вообще добрый, когда сплю, только в полнолуние меня особенно плющит, спать не могу. Вот как сегодня. Тогда я обычно в лес убегаю, и там меня носит всю ночь нелегкая. Сосны об колено ломаю, лосей, медведей на куски разрываю, ежели встречу. Волкам зачистки устраиваю. Хотел и вас в расход пустить, ну да ладно, не трону, утешили вы меня. Только смотрите, еще раз не попадайтесь. А вообще, запомните, парни: кабаки и карты доведут вас до цугундера. Ну и мухоморами сильно не злоупотребляйте перед концертами, блюдите себя смолоду.

— Да-а... — задумчиво протянул Димон. — Мы стареем, когда понимаем причины...

— Не ссы, браток, — медведь ему в ответ, — мы молоды, пока нам есть, кого хоронить.

Эх, судари мои да сударыни, я б вам еще пять мешков историй про медведя этого да про соколов наших ясных лихолесских понавыдумывал, да и про других героев подполья нашего горловского по ходу приврал бы, да только наступило утро, и поснимали наши добры молодцы пиджачки заморского пошива, оделись опять в прикид свой лихолесский и пошли по степи широкой очередной альбомчик дописывать. А медведь, видать, пошел фонари гасить. Не знаю, грешно это, или свято, но, видать, прикольно. Вот и сказочке конец, а кто не смотрел новый клип «ЛихоЛесья» — посмотрите.