Встреча в трактире

(о «Сполохах» В. Гребенкина)

Руслан Гончаров


Береженого не сберег июль,
Да оставил нам имена...

Д. Дубров «Имена»


...Как у нас-то на тихом Дону нездорово:
Как приехали к нам на тихий Дон всё рассыльщики,
Во рассыльщиках были два боярина;
Без указа-то они государева нас разоряют,
И они старых стариков всех ссылают,
Молодых-то малолеток берут во солдаты.
Оттого-то наш славный тихий Дон возмутился,
Возмутился славный тихий Дон вплоть до устьица,
Как и до славного до города Черкасского.

«Вести о восстании на Дону»
Русская народная песня (XVIII в.)

Горловский поэт, музыкант, художник Владимир Гребенкин (известный в донбасском рок-андеграунде также под ником Асфальт) покинул этот мир внезапно, тридцатитрехлетним. В июле 2010 года. Он оставил после себя около сотни произведений живописи и малой пластики, десятки стихов, три альбома группы «Рвы и нервы», лидером которой являлся, а также несколько андеграундных музыкально-поэтических проектов — «Сполохи», «Глёдбразерз», «Мытари», в которых выступал и в качестве организатора, идейного вдохновителя, и в качестве музыканта, поэта, технического координатора. А еще осталось много его друзей (среди которых не только музыканты) и просто людей, неравнодушных к порой непростому для понимания творчеству Владимира. Это стало очевидным во время открытия 6 февраля 2011 года выставки его картин и деревянных поделок в Горловском художественном музее, где выставочный зал (не столь, правда, и большой) был настолько заполнен публикой, средний возраст которой составлял 25–30 лет, что опоздавшим пришлось следить за происходящим из вестибюля.

Несмотря на неоднозначность, количественную и качественную неоднородность творчества Владимира, в нем явно просматривается единая стилистическая доминанта — примитивизм, ориентация на внешнюю простоту, даже — первобытную грубость выразительных средств, экспрессию, лишенную изощренной отделки. Да и тематически картины Владимира, представленные на выставке, посвящены преимущественно временам доисторическим или жизни народов, находящихся вне современной цивилизации — костер, небо, кривые мощные ветви деревьев, фигуры воинов, охотников и шаманов, диких животных. А чего стоят созданные им кремниевые топор и ножи, фигурки каких-то языческих идолов... Есть, правда, и другие мотивы — горловские пейзажи, похожие на кадры из фильмов на постапокалипсическую тематику, заброшенные шахты, отвалы, огромное, неземное солнце... Чего больше в этом творчестве — отвращения к современной бездуховной цивилизации с её техногенными угрозами или глубокой тоски от созерцания реалий родного края, где на задворках высокотехнологичного производства остается мерзость запустения, быт на уровне каменного века — сказать сложно.

Что же касается музыки и поэзии Владимира (реализованной в альбомах группы «Рвы и нервы» — «Подобру поздорову» (2004), «Ахромазия» (2005), «Ядерная весна» (2009)), художественные корни этого примитивизма — в славянском фольклоре, древних, глубинных слоях языка и в поэтическом авангардизме начала ХХ века, часто ориентированном на эти же древние поэтические праформы, в творчестве Хлебникова, Крученых. Второй, верхний слой его поэтики — традиции панк-рока (причем в основном наиболее экстремальные), которые сами по себе также можно рассматривать как некий вариант современного городского фольклора.

Наиболее необычным и одновременно наиболее интересным, на мой взгляд, музыкально-поэтическим произведением Владимира является альбом «Сполохи», созданный в соавторстве с Дмитрием Дубровым в 2007 году «в чистом поле близ острога, что в Байраке», как указано на обложке. Поэтическая сторона альбома принадлежит Владимиру, музыкальная — плод совместных поисков Владимира, Дмитрия, а также Марии Стефаневской. Впрочем, судя по обложке, созданной Лидией Угловой, мы имеем дело не с привычными для рок-альбомов «вокалом, текстами, музыкой, аранжировками» и т.д., а с «гласом» и «слогами». Да и музыкальный инструментарий далек от рокерского — гусли да бубен, било, свистелки, варган.

Большая часть описанных выше идейно-художественных тенденций творчества Гребенкина сошлась в этом альбоме в одной точке. Социально ориентированный протестный пафос. В древнерусском стиле, полные архаизмов тексты песен. Глухой, монотонный, выкатывающий каждое новое слово, как тяжелую вагонетку на-гора, голос. Столь же монотонное, лишенное изящной отделки, если не считать порой весьма колоритных и насыщенных ревербераций гуслей, преимущественно ритмическое инструментальное сопровождение. Да и тематика альбома, его жанр неожиданны. Похоже, это и не рок вовсе. Во всяком случае, это не традиционная рок-лирика, отражающая, как правило, внутренние переживания и рефлексии лирического героя по поводу окружающей действительности, иногда прибегая при этом (в русском роке) к древнерусским (да и вообще — историческим) мотивам (довольно распространенным в творчестве Башлачева, Гребенщикова, Шевчука и других в конце 80-х — в начале 90-х). Невозможно сравнивать «Сполохи» и с фолк-роком как синтезом (в основном музыкальным) традиционных роковых и народных песенно-балладных художественных форм и выразительных средств. Это, скорее, художественный эксперимент — попытка реконструкции, стилизации народного героического эпоса, попытка воссоздать образцы народной исторической песни через призму современного рок-видения:

И виделась
Наяву старина,
Гордых предков
За волей походы.

И прошлое
Сквозь века потомкам —
В сердцах нести,
Слагать светлы песни.

Присутствует в этих строках исконное для древнерусского поэтического эпоса стремление рассказать о прошлых событиях «по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна». «Слово о полку Игоревом», древнерусские былины и украинские думы, циклы исторических русских песен («О взятии Казани», «О Ермаке», «Об Азове», «О Пугачеве» и т.п.) — вот тот художественный контекст, в котором «Сполохи» стоило бы рассматривать.

Удивительно и другое — ведь этот эпос, как и любой героический эпос, — попытка осмыслить судьбу своего народа, своего края в широком историческом контексте, сквозь призму исторических событий, поднявшись над проблемами собственного «я», что не характерно для панк-рока, мироощущению которого присущ, скорее, крайний индивидуализм. Одним словом, в этом проекте, в самой его задумке, авторы вышли на совершенно новый (он же хорошо забытый старый) для современного художественного контекста уровень творческого мышления.

Впрочем, они не одиноки в своих устремлениях. Подобные идеи висят в воздухе в современной Украине, обществе этнически и культурно неоднородном, обществе цивилизационного разлома, где каждая этнокультурная территория стремится к формированию собственного идейно-художественного энергетического поля, в центре которого свой социокультурный миф. На западе Украины этот процесс развивается более динамично, уже в 1990-х годах на основе социокультурного мифа Станиславщины и Галичины как территории Австро-Венгерской империи (части западной цивилизации) в литературе формируется так называемый Станиславский феномен, в контексте которого создается весьма значимый корпус прозаических и поэтических текстов, ориентированных на актуальные постмодернистские художественные практики.

В Донбассе же традиционно одним из центральных образов, своеобразной мифологической осью формирования этнокультурного самосознания и соответствующих идейно-художественных поисков является топоним Дикое поле. Хотя особенной динамичностью и целенаправленностью этот процесс не отличается. Скорее, отдельные вспышки, «сполохи». Собственно, в этих рамках осуществляется и идея «Сполохов» Гребенкина—Дуброва. Недавно же (январь 2010) наблюдалась еще одна вспышка подобных поисков символа, формирующего территориальное самосознание: горловский автор Алексей Черных бросил клич всем желающим поучаствовать в создании коллективного эпического произведения, в качестве темы которого он предложил Горловское вооруженное восстание 1905 года, 105 лет которому исполнилось в декабре прошлого года.

Тема «Сполохов» — тоже бунт, казацко-крестьянское восстание в Диком поле. От песни к песне (всего в альбоме их 7) наблюдается линейно-последовательное развитие единого сюжета. Первая, процитированная выше песня «Виделось», — своеобразное вступление-запев, начинающееся с яркой, образной картины вечерней степи, поражающей лаконичностью и одновременно поэтической выразительностью образов:

Упал закат
Камнем багровый —
В пыльны степи,
Объятия широки.

Мглою, ночью,
Облаками стали —
Ой, небеса —
Над головой высоки.

Дальше события развиваются вполне предсказуемо. Вторая песня «На Руси» — общий социально-исторический фон эпохи, условия формирования казачества:

Плачами да стонами
Русская земля полнится.
Мором да гладом, да жаждой
Князья потчуют, бояре...
<...>
Не стерпеть кому —
Стал казак лихой,
Все копьем добывать насущное.

От первой ко второй и от второй к третьей песне динамизм сюжета усиливается, события начинают приобретать конкретный характер. Музыкально во второй песне ритм ускоряется, гусли отходят на второй план, вступает бубен. Протяжное, распевно-тяжелое проговаривание каждого слова в «Виделось» в «На Руси» сменяется на ритмичную скороговорку, а в третьей песне «Бунт» появляются ораторские интонации, переходящие в довольно динамичные повествовательные:

Закипело под ветхой рубахой:
Почто жить в кандалах и колодках!
<...>
Стругами ли, конные, пешие,
Кузнецы, скоморохи, пахари,
Рыбаки, голытьба посадская —
Потянулися в Дикое поле
Под червленые казацкие стяги
Живот покласть, но кривды выправить...

В следующей песне «Гуляют» изображено, по всей видимости, разворачивание восстания, первые победы, месть угнетателям «на местах», объединение войска восставших и его приближение к «стольному граду белокаменному». Пятая песня «Побоище» повествует о решающей битве между восставшими и регулярными войсками, состоящими, как упоминается в песне, по большей части из наемников:

Отпираются замки медные,
нараспашку сундуки крепкие —
Россыпью монетки-грошики,
Покупают рать чужеземную,
А в подмогу ей —
Холопы сытые.

В результате восставшие терпят поражение («И ордой, что за страх пришла, // Полегли, полегли пораженные, // Полегли, кто за совесть встал...») и возмездие со стороны властей (песня «Плач»):

Горелые избы, безлюдие и пепелище...
Глаголи ужас вселяют на перекрестьях.

«Глаголи» в данном случае, очевидно, виселицы (для поэзии «Сполохов» вообще характерно присутствие ряда очень емких, экспрессивных метафор). И последняя песня «Ясно стало» — вновь возвращение к современности, заключение, поднимающее проблему исторической памяти, связи поколений и всё той же этнокультурной идентичности как духовной основы, без которой недостижима полнота человеческого бытия:

Зачем ушли
Имена забыты?
Что нынче нет
Ничего святого.
Как пережить
Времена лихие?
Где силы взять
Победить неволю?

Существенным отличием данного поэтического цикла от циклов народных исторических песен является отсутствие в нем строгой привязки к исторической конкретике — событиям и личностям. Фольклорные циклы посвящены конкретным историческим событиям, и если речь идет о казацко-крестьянских войнах, то это или «Песни о Разине», или «Песни о Пугачеве» и т. д., где, пусть не в каждой песне, но непременно появляется хотя бы главное действующее лицо, а то и его близкие друзья, помощники или противники, указываются географические названия:

У нас то было, братцы, на тихом Дону,
На тихом Дону, во Черкасском городу,
Породился удалой доброй молодец,
По имени Степан Разин Тимофеевич...

или

Судил тут граф Панин вора Пугача:
«Скажи, скажи, Пугаченька, Емельян Иваныч,
Много ли перевешал князей и боярей?» —
«Перевешал вашей братьи семь сот семи тысяч...

«Сполохи» же — максимально обобщенная поэтическая реминисценция темы восстания в историческом фольклоре. Срабатывает, скорее всего, такая ассоциативная цепочка, где в каждой структуре общего мифа выделяется наиболее яркая составляющая: Дикое поле — казачество — казацкие восстания. Есть, правда, одна привязка к исторической конкретике — слово «опричники»:

Малодушны кто —
В опричники все ползком,
За житье-бытье сидеть цепным псом... «На Руси».

Оно указывает на конкретный исторический период — опричнину (1565–1572). Но поскольку Дикое поле далеко не было центром исторических событий, связанных с опричниной (скорее уж речь должна была бы идти о Новгороде или о Москве), да и каких-либо заметных казацких восстаний с этим периодом не связано, слово это, скорее, употреблено в переносно-обобщающем смысле.

Предположение о связи «Сполохов» с казачьим восстанием под предводительством К. Булавина, наиболее близко связанным именно с территорией Донбасса, также вызывает ряд вопросов. Это и употребление топонима «Дикое поле» по отношению к донецким степям в начале XVIII века, и сама локализация Дикого поля, куда потянулись беглецы «от Студеного моря, от Днепра, от утесов уральских...», да и упомянутый схематизм формулировки и крайняя степень обобщения причин восстания и хода событий. Не исключено, что при ознакомлении с текстом возникнут вопросы лексико-грамматического характера и у специалистов по истории русского языка.

Вообще альбом во многом условен, и воспринимать его как буквальное, с претензией на историческую достоверность воспроизведение канонов русской исторической песни эпохи расцвета жанра (ХVI —XVII века) не стоит. Это взгляд на прошлое из настоящего, взгляд во многом ассоциативный и направленный, словно отражение от прошлого, все-таки, скорее, в настоящее. Авторы ищут в исторических ситуациях и сюжетах ответы на современные вопросы и решения для современных ситуаций, находят что-то такое, что свойственно человеческой душе во все времена:

Я бы жил себе трезво, я бы жил не спеша —
Только хочет на волю живая душа;
Сарынью на кичку — разогнать эту смурь...

Б. Гребенщиков

И последнее. Наиболее, возможно, вероятный вопрос. Насколько аутентично исполнение песен, и насколько оно приемлемо для уха современного слушателя, приученного к совершенно иным ритмам, гармониям и мелодике. Да, слушается это произведение нелегко, занятие это явно не развлекательное. Но что поделаешь, даже не сопоставляя масштабы, — то же «Слово о полку Игоревом» для среднестатистического читателя тоже непростое чтение. Список кораблей вообще редко кто дочитывает до конца...

Говоря об ассоциациях на тему исполнения исторических народных песен, кому-то вспомнится разинская «Ой, то не вечер, то не вечер», а кому-то, возможно и вовсе хор из «Ивана Васильевича...»:

А не сильная туча затучилася,
А не сильные громы грянули —
Куда едет собака крымский царь?

«Набег крымского хана» — вполне аутентичная историческая песня времен Иоанна IV Васильевича

Мне же наиболее близким аналогом того, что хотели изобразить авторы (атмосферы, смысла, ситуации создания и восприятия художественного произведения) представляется сцена со скоморохом в начале кинофильма «Андрей Рублев» А. Тарковского.

В темном, прокопченном трактире, возле входа в который бьются кольями под дождем пьяные мужики, происходит встреча двух типов искусства, двух уровней русской культуры. С одной стороны, искусства народного, скажем, «низового», импровизационно-неотшлифованного, где-то даже грубого, воспринимающего мир преимущественно в горизонтальном измерении — в окружающих бытовых, житейских, исторических реалиях. Ему присущи, конечно, своя поэтика, свои морально-этические каноны, своя шкала высоких и низких жанров, комичного и трагичного. А с другой стороны — искусства тоже, в общем-то, народного, но, скажем, «высокого». Отличается оно от первого не столько даже уровнем профессиональности, сколько, скорее, общей мировоззренческой ориентацией на вертикаль. Это искусство, возводящее взгляд от земного к небесному, от образа к Образу. Воплощением первого типа искусства является, конечно, скоморох, выступающий в данном случае в «низком» жанре — исполняющий крамольные насмешливые стишки про бояр. Они, скорее, импровизируются по ходу исполнения, вырываясь как бы толчками, взрывами. Это даже не пение, а монотонные речитативные отрывки, фразы, сопровождаемые лишь звуком бубна, прыжками, кувырками... Воплощением второго типа — Андрей Рублев, преподобный иконописец. И скоморох выкрикивает свои язвительные фразы, едет на козе, потешая крестьян, а с дальней лавки возле узкого окна смотрит на него Рублев, только начинающий свой путь к «Троице», «Спасу Вседержителю», являющимся в эпилоге фильма. Но вот скоморох снимает рубаху, идет под дождь — назревает смена интонации. Он начинает настраивать гусли, кажется — вот-вот польются под струнные переборы совсем другие слова, голос будет тяжело рожать, выталкивать монотонные, не всегда строго ритмичные и разборчивые фразы об очередном татарском набеге, княжеских распрях, боярских поборах и далеких, вольных краях, задаваться вопросом о том, «где силы взять победить неволю». Одним словом, начнется что-то, подобное «Сполохам». Да не успел — вывели боярские стражники под белы руки, разбили гусли... Тем «Сполохи» и выделяются из всего творчества Гребенкина, что в них это ощущение встречи, ощущение присутствия этого Рублева, смотрящего пусть издалека, с дальней лавки у окна, на готовящегося взять первые аккорды на гуслях скомороха — наиболее острое, настоящее. В других же альбомах чаще просто — скоморох, темный прокопченный трактир и пьяные мужики за окном, бьющиеся кольями в грязи под дождем.

Какими путями и куда идет в творчестве тот или иной человек, и зачем именно в тот или иной момент, казалось бы, в расцвете, на самом взлете, его берут и куда-то уводят? Дать однозначный, всеобъемлющий ответ на этот вопрос, наверное, не сможет никто из людей. В каждом конкретном случае там, наверху, задумано что-то свое, непостижимое для рационального ума: «Не уповай, душе моя, на телесное здравие и на скоромимоходящую красоту, видише бо, яко сильнии и младии умирают...». Но на уровне символов мы можем попытаться что-то постичь, пусть и не облекая это в логическую последовательность. Встреча Владимира Гребенкина c Вечностью произошла 17 июля — в день памяти преподобного иконописца Андрея Рублева.