Главная книга

Юрий Шевченко, 2004 г.

Иллюстрация неизвестного автора, найденная на просторах Вконтакта 25 апреля 2013 г.

1

Где-то на недосягаемых глубинах подсознания, под необъятными нагромождениями стихов и сказок, любовных писем и школьных выговоров, предвыборных манифестов и философских трактатов, правил жизни и расписаний электричек, тихий и неприметный, никому неизвестный, жил да был Человек.

У него не было ни отца, ни матери, родственников никаких тоже не было, да он, в общем-то, и слов таких даже не знал. Он просто был, и жизнь его не менялась, и само понятие «перемена» было для него весьма чуждым. Он, конечно, читал различные истории про людей, с которыми все время что-то происходит, и у которых жизнь постоянно меняется, но только всерьез их не воспринимал. Все, что там рассказывали, было слишком непохожим на ту обстановку, в которой находился он сам, слишком нереальным, и потому те истории казались ему пустыми, хотя и довольно любопытными, лингвистическими кружевами.

Другое дело — рояль. Настоящий, черный, он стоял посреди Комнаты и занимал почти всю ее площадь. Это, однако, еще не говорит о том, что он был большой — скорее, сама Комната была маленькой. Но Человеку и до того не было дела — он видел обстановку такой всегда, и неведомы были ему просторные залы или тесные чуланы, а то, о чем он читал в книжках — опять же, не факт, что правда, так что волноваться было не о чем.

В рояле горел огонь, освещая Комнату уютным желто-оранжевым светом. Это Человек время от времени сжигал там неинтересные книги — он все равно их перечитывать не собирался, а чтобы читать другие, нужно было какое-нибудь освещение.

Справа от рояля на всю ширину стены располагался массивный книжный шкаф, дубовый и набитый литературой, а напротив шкафа в левом углу стоял большой пиратский сундук, окованный железом. В сундуке содержалось множество бутылок с различными спиртными напитками — от портвейна и хереса до виски и сакэ. Кажется, там еще пузырек спирту болтался, но где-то глубоко, на самом дне. Нельзя сказать, что Человек был пьяницей или каким-то там алкоголиком, просто сундук этот находился в Комнате точно так же всегда, как и все остальное прочее. И хоть крайней надобности Человек в нем не видел, а все-таки здорово было время от времени пропустить рюмашку.

Из мебели, по большому счету, в Комнате уже больше ничего и не стояло, разве что красивое резное кресло-качалка, в котором Человек, бывало, сиживал по разнообразным поводам — то ли на рояле играл, то ли книжку какую читал, а может просто устремлял свой взор в окно. Что до последнего, то это был, пожалуй, единственный путь за пределы Комнаты, потому что других окон не было, а дверей тоже не было, что, конечно же, нисколько Человека не волновало, поскольку никакой практической надобности заводить себе дверей он не находил, и вообще имел весьма смутное о них представление, почерпнутое из книжек, на тему пользы содержания которых, он, разумеется, мог подискутировать.

Но выходить за пределы Комнаты Человек особо не жаждал, поскольку пространство за окном было, пускай себе и привлекательным, но как-то слишком уж абстрактным и непостижимым. То была величественная черная пустота, довольно густо и беспорядочно усыпанная звездами, из которых некоторые изредка гасли, а некоторые появлялись. То, что это были именно звезды, — опять же, условность; Человек видел лишь мелкие сверкающие точечки, и то, как он их про себя называл, еще ни разу не означало, что они были именно тем, чем он их называл. Впрочем, это тоже не имело никакого значения, поскольку то, чем он их называл, было очередной вычитанной им книжной околесицей, недостойной серьезного внимания. В конце концов, вся эта черная звездная абстрактность всегда оставалась такой, какой была, и до Человека ей было, кажется, еще меньше дела, чем Человеку до нее.

Окно Комнаты висело в этой абстрактности безо всякой опоры, и не болталось на какой-нибудь там ниточке, а было просто себе частью ничего, кроме как самой абстрактности, что в свою очередь также наводило Человека на мысль о бесполезности затеи выпрыгнуть наружу — его Комната уже и без того была растворена в этой темноте, и он вместе с ней, а выпрыгни он — и будет летать инородным телом, и непонятно, что будет дальше. Человек постоянно, сколько себя помнил, выбрасывал в окно опустошенные бутылки — и до сих пор неизвестно куда они улетели, и до сих пор ни одна не вернулась обратно. Так что, постояв у окна, и вдоволь налюбовавшись абстрактной красотой, Человек отворачивался от нее и возвращался в уют своей Комнаты.

И каждый раз, возвращаясь в Комнату, Человек наблюдал висевшую на противоположной окну стене картину «Два верблюда» кисти неизвестного мыслителя, масло, холст. На картине были изображены два верблюда: один рыжий, другой черный. Первый был пониже ростом и одногорбый, с задумчиво-решительным выражение морды, а другой — ростом повыше и двугорбый, с благородной осанкой и самозабвенным взглядом, устремленным куда-то в даль. На фоне верблюдов можно было наблюдать китайско-греческие кварталы и выплясывающих легионеров.

Картина Человеку нравилась. Она пробуждала спящее в глубине его души странное настроение; глядя на нее, хотелось куда-то идти, а куда именно и зачем — неважно, главное — идти, не стоять на месте и не киснуть в опостылевшей обстановке, где каждая царапина на шкафу изучена, и каждое действие повторено бесчисленное количество раз, где нет ничего нового, кроме книжек, постоянное наличие которых само по себе превращается в безвкусную однообразность. При виде этой картины Человеку становилось грустно и тоскливо, он доставал из сундука наугад очередную бутылку, садился за рояль, и, глотая портвейн или водку, горестно блюзил до тех пор, пока бутылка не кончится. И тогда, уже пьяный, он отворачивался от рояля, и, развалившись в качалке, засыпал, и лишь книжки потрескивали в рояле, нарушая печальную тишину Комнаты.

Проснувшись, он видел Прекрасную Даму — это был портрет в полный рост, который висел на стене напротив шкафа. Прекрасная Дама была одета в белое платье и белую шляпку с разноцветными цветочками. На плечи у нее была накинута красная шаль, а в изящных тонких руках она держала какую-то безделицу. Она гуляла в саду, и на ветках пели птички, а в траве играли на изумительных маленьких скрипочках кузнечики в черных фраках, а вокруг порхали пестрые бабочки. Человек смотрел на Прекрасную Даму, и буря в его душе затихала. Его уже не мучила тоска, он наслаждался красотой Дамы, одухотворенностью ее лица, изящной фигурой, и чувствовал покой и благодать. Он очень долго предавался созерцанию Прекрасной Дамы — до тех пор, пока ему не начинало казаться, что она уже не просто нарисована на картине, а незримо присутствует во всей Комнате: стоит у окна, или выбирает книги в шкафу, или смотрит на пламя в рояле; что она рядом с ним всегда, и никогда его не покинет.

От переполнявшего его душу ощущения Человек начинал играть на рояле, но это уже выходили не унылые и тоскливые блюзцы, а светлые и яркие сонаты, рапсодии и менуэты, и музыка бриллиантовым перезвоном наполняла Комнату, и, не в силах больше в ней задерживаться, веселыми ручьями убегала в бесконечную звездную абстрактность за окном.

Короче говоря, играл Человек на своем рояле по поводу и без повода, что очень обогащало его репертуар, поскольку разнообразность в настроении делало разнообразной и музыку. Он любил играть на рояле. Он самозабвенно предавался музыке, и ему ничего не было нужно, в музыке был он весь, и весь он был сплошная музыка. Только никто этого не знал и не понимал, кроме, быть может, Прекрасной Дамы и двух верблюдов, и то, один из них — вон тот, самозабвенный — не мог оценить его по достоинству. Вообще-то Человек и сам этого не знал и не понимал, потому что так, как он жил, он жил всегда, и ему неведомы были людские нравы, и не знал он, что такое слава и почет, и был он лишен тяжких и глупых переживаний по этому поводу.

Иногда он прекращал играть, а брал из шкафа наугад какую-нибудь книжку и, уютно покачиваясь в кресле и прихлебывая киндзмараули, долго читал. Он редко прерывался, пока не прочтет всю книгу до конца, — спешить ему было совсем некуда, о том, что такое время, и обо всем, что с этим связано, он не имел никакого представления. Он не помнил, чтобы когда-нибудь начинался, и не предполагал, что может когда-нибудь закончиться, он был всегда, и ничего у него не менялось.

Когда книжка попадалась скучная (он, все же, дочитывал ее до конца, чтобы точно в том удостовериться), Человек выбрасывал ее в рояль и никогда больше о ней не вспоминал. Но иногда книга попадалась очень даже интересная, и тогда Человек погружался в нее целиком и полностью. Он становился частью мира, описанного в книге, для него исчезала Комната, и рояль, и звездная абстрактность за окном, он становился незримым героем книги, и переживания его были такими же острыми и неподдельными, какими они были у героев, о которых шла речь внутри. Он плакал, когда плакали они, он смеялся, когда им было весело, он испытывал ужас, когда им было страшно, и он умирал всякий раз, когда умирал кто-нибудь из них.

Но самой приятной особенностью было то, что после всех этих переживаний, рождений и смертей, он все равно возвращался обратно в уютную теплую Комнату, где в рояле мирно потрескивали книги, где два верблюда шли свой бесконечный путь среди таинственных кварталов, а Прекрасная Дама гуляла в саду, а за окном все так же невозмутимо поблескивала звездами черная абстрактность. И когда герои в книгах умирали, он — воскресал, и мог прожить массу других жизней в других книгах, а их у него — полный шкаф, аж на пол вываливаются.

Можно сказать, что Человек был доволен своей жизнью. Более того, он не знал, что такое быть недовольным жизнью, потому что он был один, и жизнь у него была одна, и сравнивать было не с чем. Два верблюда, конечно, иногда будоражили его душу, но он воспринимал это, скорее, как нормальную составляющую своей экзистенции, ведь так было всегда, и по-другому никогда не было. Он ничего не терял, потому что ничего не обретал, а то, что у него было, — оно было всегда: и два верблюда были всегда, и тоска, с ними связанная, тоже была всегда.

Так, во всяком случае, ему казалось.

2

Однажды из черной абстрактности в окно Комнаты вдруг залетела штука. Она упала на пол и закатилась под рояль. Человек в это время, самозабвенно закрыв глаза и растворившись в калейдоскопе гармоний, играл задумчивую рапсодию под названием «Бесконечность моя, Бесконечность» в си-бемоль миноре, и от неожиданности замер на полу-ноте, заслышав никогда прежде не слыханный в этих апартаментах звук — звук упавшей и покатившейся штуки; мелодия резко квакнула и повисла в воздухе.

Просидев довольно долго в неподвижном состоянии, Человек постепенно начал приходить в себя. Он убрал руки с клавиш, и, отодвинувшись от рояля, осторожно наклонился, чтобы посмотреть на ту таинственность, которая закатилась под инструмент. Вначале он ничего не увидел, потому что под роялем было довольно темно. Затем начал понемногу различать округлые контуры штуки.

Человек никогда прежде не видел штук — в Комнате их не было, поэтому он довольно долго сидел, согнувшись в три погибели, и пялился на новый предмет, не зная, чего от него ожидать. Наконец он достал из рюмки остатки храбрости, залез на четвереньках под рояль и осторожно дотронулся до штуки. Она была на ощупь деревянная, ни холодная, ни горячая, довольно твердая и слегка шероховатая. Человек взял ее, вылез из-под рояля и при свете пылающих книжек принялся рассматривать штуку более внимательно. Однако сколько он ни смотрел — так и не понял, что это такое, и для чего оно нужно. Единственное, на что штука была похожа — и то, очень отдаленно, — это безделица в руках Прекрасной Дамы. А для чего предназначалась безделица и зачем она была нужна Прекрасной Даме, Человек тоже не знал.

Тогда Человек положил штуку на подоконник, налил в рюмку хересу, уселся в кресло-качалку и принялся размышлять.

Поначалу мысли у него были бессвязные и путанные, потому как слишком много вопросов пытались одновременно влезть в окошко справочной, и получился затор. Затем, под влиянием хереса, мысли слегка захмелели, и те, которые помельче и послабее, начали потихоньку себе разбредаться, пока не осталось лишь несколько самых крупных.

Одна из них была такой. Вот прилетела штука. Непонятно, что это такое и для чего нужно, но, быть может, и не это сейчас главное. А главное — это сам по себе факт произошедшего события. Штука прилетела. Человек жил всегда, не знал ни начала, ни конца, и все для него было — сплошной миг существования. А теперь вот этот миг вдруг разделился, и его половинки начали стремительно разлетаться в разные стороны. Одна половинка — это существование до того, как прилетела штука, а вторая — после.

Другая мысль выглядела примерно так. Эта абстрактность за окном всегда была далекой и замкнутой на саму себя, у нее никогда не было никаких отношений с Человеком. Это у Человека были с ней отношения — он швырял в нее бутылки. Неужели она решила вдруг ответить, и для этого швырнула в него штукой? Но что она хотела этим сказать? Штука — она, ведь, непонятная. Интересно, а бутылки для абстрактности — предметы понятные, или такие же ничего не значащие, как для Человека штуки?

Третья мысль была очень короткой — как бы там ни было, что делать дальше? На ней Человек и остановился.

Можно, к примеру, выбросить штуку обратно в окно, и если абстрактности что-то от Человека нужно, она, может быть, выкинет еще какой-нибудь трюк. А если не нужно? Тогда штука улетит и больше не прилетит. А Человек будет ходить и думать: вот прилетела штука, а он ее взял и выбросил, и она больше не прилетает, и ничего не происходит, а может быть, она что-то означала. Нет, просто так он ее не выбросит, слишком уж она необычная одним только своим наличием.

Тогда можно жить, как ни в чем не бывало, а штука пусть лежит на подоконнике, и может быть когда-нибудь что-то и произойдет. А если не произойдет? Тогда ничего страшного, наверное, — раньше он жил без штуки, а теперь — со штукой. Нет, не то. Вряд ли он теперь будет спокойно жить. Не сможет он теперь смотреть на эту штуку без мысли о том, что же, все-таки, делать дальше.

Так оно и выходило. Штука лежала на подоконнике, а Человек смотрел на нее и думал. Хоть экзистенция и разделилась на две половины — до штуки и после, все же он не мог думать завтра или послезавтра, или через пару часов, для него вся жизнь была сейчас, а сейчас перед ним лежала штука, и он не знал, что с ней делать, и задумчиво пил херес.

В конце концов, он упился и заснул.

И снилось ему, что штука — это он сам, что он летит в абстрактности непонятно когда — ни до того, как штука прилетела, ни после того, — и летит прямо на какую-то звезду. Эта звезда увеличивается в размерах, и уже видно, что это не звезда, а окно, зависшее в абстрактности безо всякой опоры, и видно, что за окном — Комната, и в ней стоит рояль, за роялем сидит он и играет какую-то рапсодию. И он залетает в свою Комнату, падает на пол и со звоном разлетается на куски.

Под этот звон Человек проснулся и увидел, что во сне он уронил на пол пустую рюмку, и та разбилась.

Человек задумчиво посмотрел на осколки. Конечно, теперь придется пить водку из горла, но не это важно. Важно кое-что другое. Приснившаяся ему звезда в абстрактности оказалась его окном. Быть может все те звезды — и в самом деле окна других комнат? И там живут другие люди? И его окно снаружи для кого-то тоже кажется маленькой звездочкой?

Подумать только — все эти люди живут, и совершенно не подозревают о существовании друг друга. Они обитают в своих комнатах, не зная ни начала, ни конца, читают книжки, играют на роялях, пьют и выбрасывают пустые бутылки в окна. (Интересно, кстати, а выброшенные Человеком пустые бутылки попали кому-нибудь в окно, или до сих пор летают в бесконечной абстрактности, не находя себе места?)

В таком случае выходит, что абстрактности таки нет до Человека никакого дела, а эту штуку всего-навсего тоже кто-то выбросил в свое окно за ненадобностью. Вот только непонятно — штуку Человек никогда прежде не видел и не знает, для чего она нужна, так, быть может, какая-нибудь его бутылка, если попала кому-то в комнату, тоже не имеет никакого значения для того, кто в той комнате живет? Тогда, наверное, тот человек и на рояле не играет. А тогда чем он освещает себе комнату?

Странно, что в книжках нет ничего похожего. Человек перечитал их невероятное количество, и там описывались самые разнообразные вещи, и, тем не менее, ничего хоть отдаленно напоминающего его экзистенцию он не встречал. В связи с этим возникает другая мысль.

Все эти истории, что написаны в книжках, — Человек в них погружается, переживает реально, точно так же, как их герои, но может в любой момент закрыть книжку и остаться вне ее. А та история, в которой оказался он сам — он не может перевернуть ее последнюю страницу и выйти наружу.

То был момент, когда Человек вдруг осознал, что он есть. Ощущение реальности происходящего было невероятным, непохожим ни на что переживаемое прежде, восхитительным и немножко пугающим. А вслед за ощущением реальности Человеку пришел в голову вопрос — кто он? Откуда взялся?

Человек встал, вынул из сундука наугад новую бутылку (оказался коньяк), откупорил ее, и, прихлебывая из горла, начал отрешенно ходить вокруг да около, останавливаясь изредка посмотреть на книги в шкафу, довольно бестолково рассованные по полкам; на абстрактность за окном, с ее мигающими звездочками — возможно, чьими-то окнами; на Прекрасную Даму, с ее таинственной безделицей, которую отдаленно напоминает штука; на двух верблюдов, вечно бредущих непонятно где и куда.

И Человек вдруг понял, что теперь, осознав свое бытие, он не сможет жить как прежде. Экзистенция изменилась, она уже не такая, какой была раньше, половинки вечного мгновения разделились, и началось движение. Появились вопросы — вопросы, которые требовали ответов.

3

Человек допил коньяк, вышвырнул пустую бутылку в бесконечность абстрактности и подумал. Вот он выбросил бутылку, как делал уже много раз до появления штуки. И может быть, эта бутылка прилетит сейчас к кому-нибудь в комнату — ну, или не эта, а какая-нибудь из тех, что он выбросил раньше, — и обитатель той комнаты скажет: «Вот прилетела ко мне бутылка. Наверное, это Человек допил свой сакэ и выбросил бутылку в окно, а она пролетела через всю абстрактность, и упала в мою скромную обитель, а Человек живет себе один, и не знает, что приключается с его бутылками, когда он их выбрасывает. Надо бы найти его и рассказать, что он не один живет в этой абстрактности. Вот только неизвестно как это сделать». И теперь они оба, Человек и тот скромный обитатель, сидят себе и думают, как найти друг друга, и ничего не могут придумать.

А может оказаться, что ни одна из его бутылок до сих пор не прилетела никому в окно. Ведь сколько Человек себя помнил — а помнил он себя всегда, — штука к нему упала только сейчас, и то — одна. Наверное, случайно залетела. А могла и не залететь. Может быть, если бутылки выбрасывать почаще, то будет больше вероятности, что они куда-нибудь прилетят? Но так и совсем упиться можно — его с одной бутылки в сон вгоняет, а что будет, если он десять таких выпьет? А полные выбрасывать жалко. Можно выбрасывать скучные книги, но тогда нечем будет поддерживать огонь в рояле, и станет темно и грустно. Придется выбрасывать интересные книги. Тоже жалко, ну да ладно, все равно от них больше никакой пользы нет. К тому же, начать можно с тех, которые он уже прочитал и поставил обратно на полку, рассчитывая перечитать позже, ну а дальше видно будет.

Придя к такому решению, Человек начал вынимать из шкафа прочитанные прежде книги и складывать их на подоконнике. Оказалось, что таких книг очень много, и когда Человек достал все, они своим объемом забаррикадировали весь оконный проем в три ряда. Тогда Человек тяжело вздохнул и вытолкнул все это нагромождение наружу, в бесконечно-черную абстрактность. Книги, нелепо кувыркаясь и трепыхая страницами, разлетелись во все стороны, и начали стремительно удаляться от окна навстречу далеким звездам до тех пор, пока совсем не исчезли из вида. Человек проводил их грустным взглядом, еще раз вздохнул и вернулся к шкафу.

Несмотря на то, что Человек утилизировал весьма немалый объем литературы, шкаф не опустел и на половину. Книги стояли плотными рядами от пола до потолка и на несколько рядов в глубину. Человек окинул оценивающим взглядом это скопление мыслеизлияний. Эти, перед тем, как выбрасывать, все-таки стоит прочесть — быть может, в какой-нибудь из них окажется хоть намек на ту экзистенцию, в которой он находится, из чего можно будет извлечь подсказку. Ведь одним лишь выбрасыванием книг и пустых бутылок за окно он мало чего добьется — только даст о себе знать, и то, если скромный обитатель правильно поймет маневры Человека. Возможности добраться друг до друга это все равно не предоставит. А если еще окажется, что никакого скромного обитателя нет и в помине, то Человек только зря хорошие вещи выбросит.

И, не придумав пока ничего лучшего, Человек взял наугад какую-то книгу, уселся в кресло-качалку, и погрузился в чтение. Это была история о каких-то симулякрах, парящих над вершинами поэзомалярства, Человек ничего не понял, выбросил книгу в окно и взял следующую. На этот раз попалась интересная сентиментальная история с печальным финалом, и Человеку было жаль ее выбрасывать. Все же, скрепя сердце, он и ее выбросил и принялся за следующую книгу. Та была об искаженной демонстративности кубических корней, и Человек снова ничего не понял...

Одну за другой Человек прочитывал книги и выбрасывал в окно. Некоторые были интересные, некоторые не очень, но ни одну из них он теперь не ставил обратно в шкаф, а либо сжигал в рояле, чтобы подбавить света в Комнате, либо выбрасывал. По ходу дела он опустошал бутылки спиртного и пускал вслед за книгами. На рояле играть он совсем перестал, и теперь лишь читал, читал, и читал...

С того момента, как в Комнату залетела штука, Человек прочитал далеко не смехотворное количество книжек, и постепенно начинал нервничать. Ничего хоть сколько-нибудь полезного он не вычитал. Все эти истории, интересные или не очень, ни одним словом не касались его экзистенции, ни в одном предложении Человек не смог отыскать даже намека на подсказку, не говоря уже о подробном пояснении и/или руководстве к действию.

В конце концов, Человек плюнул, и вышвырнул очередную книжку в окно, не дочитав и до половины. Сколько их? Сколько ему еще читать, прежде чем сыщется что-нибудь полезное? Он посмотрел на шкаф. А что будет, если он в конце концов прочитает их все, а ответов так и не найдет?

А что вообще будет, когда он их прочитает? Ведь он и до появления штуки читал, разве что не так целеустремленно, и, рано или поздно, прочитал бы все. Странно, что такой вопрос у него раньше не возникал. Это, наверное, потому что раньше не было штуки.

Человек вынул из шкафа новую книжку, повертел ее в руках, хмыкнул и бросил в окно. Хоп! Вот и еще одну прочитал, сказал он себе. Достал вторую — и тоже выбросил. Это ему так понравилось, что одну за другой начал он вынимать книги из шкафа и тут же, не читая, выбрасывать их в окно. Человеку уже не важно было, что в какой-нибудь из них могли оказаться ответы на его вопросы, и даже, быть может, довольно четко сформулированные ответы, — теперь ему было невероятно интересно, что бы он делал, когда бы со временем спалил все книги в рояле.

И вот он вышвыривал и вышвыривал груды книг в окно, а потом завалил ими рояль, и пламя, с треском разбрасывая во все стороны искры, взвилось до самого потолка, осветив Комнату так ярко, как никогда прежде. От этого Человек разошелся еще больше, его вдруг наполнило никогда прежде не испытываемое ощущение — какая-то отчаянная радость, ему захотелось кричать и он закричал, прыгая вокруг рояля в безумном танце среди шелестящих страниц.

А в шкафу за каждым рядом книг обнаруживался новый, а за ним еще и еще, и казалось, что конца им не будет. Человек и не подозревал, что у него такой глубокий шкаф — теперь, чтобы дотянуться до новой порции макулатуры, ему приходилось наполовину заползать внутрь, а книги все не заканчивались.

И вдруг обнаружилась некая странность. Очередной ряд книг стоял не так, как все, а корешками в обратную сторону. Это слегка насторожило Человека, и охладило его буйный пыл. Он продолжил вынимать книги, но уже осторожно, в ожидании неведомого.

И вот, когда Человек заполз в шкаф уже настолько глубоко, что снаружи торчали лишь пятки, а внутри было совсем темно, и протянул вперед руку, пытаясь ухватиться за очередной том, как тот вдруг выскользнул и куда-то провалился, и в том месте, где он стоял, образовалась вертикальная щель, в которую неведомо откуда проникал тусклый синевато-белый матовый свет.

Замерев, Человек некоторое время тупо смотрел, затем протянул руку и толкнул соседнюю книгу с той, которая только что упала. Та, вслед за первой, скользнула в какое-то пространство за шкафом и исчезла из виду, немедленно послышался глухой стук. Тогда Человек столкнул целый ряд книг, чуть прополз вперед и осторожно сунул голову в образовавшийся проем.

То, что при взгляде из комнаты, казалось огромным книжным шкафом, снаружи оказалось лишь малой частью бескрайнего гигантского стеллажа, сплошь набитого книгами. Этот стеллаж, и такой же напротив, вместе образовывали коридор. Прямой и безмолвный, этот коридор из необозримого далека тянулся в непроглядную даль, и таял в бархатной мгле. Вверх, полка за полкой, стеллажи поднимались на головокружительную высоту и растворялись в туманной розовато-лиловой дымке. Тусклый матовый свет равномерно наполнял коридор, не давая теней, и неясно было, откуда он брался. Шел снег. Легкими хлопьями он медленно и плавно падал сверху, мягко опускаясь на пол коридора, оседая в щелях между книгами...

Вот она — дорога в неведомое. Может быть, этот коридор — обратная сторона абстрактности, и по нему можно добраться до звезд. И обнаружил бы его Человек, как видно, и без штуки, только не так сразу. Выходит, штука не для того была, чтобы он поиски начал, а для чего-то другого. Надо бы ее на всякий случай с собой в дорогу взять, вдруг пригодится.

В дорогу... Тот великолепный миг, о котором Человек так замысловато иногда тосковал, глядя на двух верблюдов! Когда-то это была всего лишь мимолетная мысль, а теперь — бесспорная реальность.

То был момент, когда Человек почувствовал вкус перемен. Было ему радостно и вместе с тем немножко грустно, от осознания того, что жизнь его с каждым мгновением становится прекрасней, но вместе с тем прежней она уже не будет никогда...

Надо только взять с собой чего-нибудь попить.

Человек вернулся обратно в Комнату. Сундук был довольно громоздкий и неподъемный, да и тащиться с ним совсем неудобно, а в руках много не унесешь, поэтому Человек скинул с себя спинжак и соорудил из него нечто вроде мешка. Загрузив этот мешок алкоголем до отказа, Человек решил, что будет идти по коридору до тех пор, пока все не выпьет, а там видно будет.

Затем Человек взял с подоконника штуку. Посмотрел на нее, повертел так и эдак, хмыкнул, и сунул в карман. Кто знает, для чего она нужна? Может быть, когда-нибудь повезет, и этой загадке тоже найдется объяснение.

Подбросив в рояль побольше книг, Человек еще подумал, что надо бы успеть вернуться до того, как догорит огонь, а то непонятно, чем его потом разжигать. Но подумал без особой тревоги — сейчас его уже ничего, кроме коридора не волновало.

Наконец Человек окинул Комнату прощальным взглядом, бодро хекнул, и полез в шкаф.

4

Человек шел. Бутыля в спинжаке ласкали слух легким позвякиванием, под ногами мягко поскрипывал снег. Человек изумлялся. Это чувство было для него новым, и он хотел как можно тщательней ощутить все его кудряшки.

Изумляло все. Например, характер окружающего пространства. Человека не покидало впечатление, что стеллажи уходят вверх до самого потолка, а потолка нет. Человеку подумалось, а что он будет делать, когда выяснит, что конца коридору тоже нет, а потом возник вопрос, каким образом он выяснит, что конца коридору нет, если конца коридору и в самом деле нет. Наверное, когда бутылки в его мешке закончатся. Во всяком случае, тогда появится повод вернуться обратно в Комнату, набрать еще партию спиртного и пойти налево. Поскольку сейчас он шел направо. А если и там выпивка кончится раньше, чем коридор, то до этого еще дожить надо — пока что мешок полон, и Человек все еще идет направо. Прибодрившись от этой мысли, Человек откупорил бутылку красного и, прихлебывая, пошел дальше.

Изумляло разнообразие информации, заключенной в книгах, расставленных по стеллажам. Оно было столь велико, что в какой-то момент Человеку просто расхотелось читать. Потому что, вытаскивая по пути из стеллажа наугад ту или иную книгу, Человек каждый раз обнаруживал, что такого он еще не читал. И хорошо, если заголовок скуку наводил и картинок совсем не было, но попадались также экземпляры весьма многообещающие. Поначалу Человек прихватывал книжонку-другую под мышку, в надежде позже прочитать, но когда понял, что интересной литературы было больше, чем неинтересной, махнул рукой, и все, что уже насобирал, попадало из-под мышки, и осталось там лежать, а Человек пошел дальше. По крайней мере, еще очень долго можно не беспокоиться, что нечем будет топить рояль.

Изумляло состояние пространства. Если в Комнате было тепло, то здесь — прохладно. Изумлял даже сам факт открытия, что так может быть. В Комнате было тепло, но узнал об этом Человек лишь тогда, когда почувствовал прохладу. И осознав это, Человек задался вопросом, а сколько вокруг еще находится явлений и фактов, которых он просто не замечает, — просто потому, что не знает об их существовании. Смотрит, и не видит, чувствует, но не отслеживает чувство.

А на завтрак был чай и заварные пирожные с кремом, и когда спинжак опустел, Человек расстелил его на снегу, и уселся сверху, прислонившись спиной к стеллажу. Впереди не замаячило ничего нового, и, предположительно, сейчас наступил момент, когда выяснилось, что коридор бесконечен. Теперь можно вернуться в Комнату, набрать еще партию спиртного, и пойти налево, но Человек так много прошел вперед, что мысль о пути назад нагоняла непонятную и незнакомую прежде тоску. А может быть, именно сейчас он находится в той точке коридора, пройдя на один шаг вперед от которой, можно различить далеко-далеко впереди смутные очертания неведомого нового. Но почему-то этот один-единственный шаг делать уже не хотелось.

Тогда пришла мысль подниматься наверх, и мысль эта была очень ловкой, поскольку как раз именно сейчас спинжак пуст, и спиртное не будет тянуть вниз своей массой, увеличивая шансы Человека на падение.

Поначалу подниматься было легко — книги были достаточно утоплены вглубь, чтобы можно было поставить ногу с краю. Полка за полкой, Человек отважно покорял высоту, пока вконец не захекался. Посмотрел вниз — и закружилась голова, Человеку впервые стало страшно. А каково будет, если он сейчас руки отпустит, и полетит туда вниз? Посмотрел наверх — а панорама не менялась, в безмолвной своей монументальности стеллажи все также поднимались на непостижимую высоту и растворялись в сиреневом тумане. Человек вздохнул и решил отдохнуть. Но выполнять эту процедуру, вцепившись всеми конечностями в стеллаж, не получалось, и тогда Человек начал сбрасывать вниз книги, освобождая пространство на полке прямо перед собой. Затем залез в образованную нишу и принялся отдыхать и размышлять.

Здесь Человек понял, что наступил момент, когда стеллажи можно предположительно считать бесконечно высокими, и лезть выше стало неинтересно. Итак, он познал длину и высоту, осталось познать глубину. Гениальная идея, однако, — и вновь книги, беспомощно барахтаясь, полетели вниз, оглашая коридор сухим шелестом страниц. Глубже и глубже зарывался в стеллаж Человек, и пришла ему в голову мысль, что точно так же зарывался он в свой маленький шкафчик у рояля. Тогда он обнаружил нечто новое, так быть может и сейчас докопается до чего-нибудь нового, и наступит великая радость. Глубже и глубже зарывался в стеллаж Человек, и книги, которые он разгребал впереди, уже не летели вниз в коридор, а просто загромождали тоннель позади, отрезая путь к отступлению.

Вообще-то могло произойти все что угодно, но в истории с Человеком произошло так, что в глубине стеллажа он не застрял, а докопался-таки до той стороны, и вывалился в другой коридор. Больно ему не было, потому что падать до пола оказалось очень мало, из чего Человек сделал вывод, что находится на некоем другом ярусе. Это уже становилось интересно.

Поднявшись на ноги, и отряхнувшись от снега, Человек огляделся. Точно такой же коридор между двумя необъятными стеллажами, точно так же падает снег, но имелась здесь такая разница, что Человек заволновался. В отличие от предыдущего, этот коридор не тянулся из необозримого далека в непроглядную даль, а куда-то сворачивал. Человек, не долго думая, побежал.

Повернув направо, коридор продолжался, но не безнадежно — вдали можно было различить еще один поворот, и Человек побежал дальше. Повернув еще раз направо, коридор снова продолжился, и снова закончился поворотом направо — он явно стремился замкнуться в квадрат. К радости Человека начало примешиваться неприятное чувство разочарования, как вдруг он увидел дверь.

Вся из себя деревянная и слегка потрескавшаяся, с большой железной ручкой — то, что это именно дверь, Человек понял лишь потому, что когда-то читал о подобных явлениях, но тогда он слабо в них верил, и вообще плохо представлял себе, что это такое. Теперь он стоял и удивлялся, а потом взялся за ручку и осторожно потянул на себя.

Дверь со скрипом отворилась, и оказался за ней еще один длинный коридор между книжными стеллажами, но только этот коридор не шел прямо, и никуда не сворачивал, а укрытыми снегом ступеньками спускался далеко-далеко вниз.

Оставив дверь открытой — почему-то не хотелось думать о том, что она закрыта, — Человек начал спускаться по ступенькам. Они тоже были деревянными, и на каждом шагу скрипели, создавая странное настроение. Долго спускался Человек, пока не привела его лестница к еще одной двери, за которой открылся очередной коридор, налево уходивший в необозримое далеко, а направо — в непроглядную даль.

Человек уселся на ступеньку и вновь принялся отдыхать и размышлять. Если он правильно сориентировался в пространстве, и если лестница не привела слишком далеко вниз, то, повернув направо, он может дойти до того коридора, по которому шел, пока хватало спиртного. Идя по нему в обратном направлении, он в один прекрасный момент окажется у входа в свою Комнату, но туда пока не хотелось, так что Человек решил свернуть налево, чтобы попасть неизвестно куда. Конечно, лестница могла увести слишком далеко вниз, и, свернув направо, тоже можно попасть неизвестно куда, но шансов было в два раза меньше.

Итак, Человек пошел налево. Шел-шел, и ему уже начало казаться, что он все в том же коридоре, где распивал вино, что по стеллажам он не лазил и по ступенькам не спускался, а все ему привиделось, и вообще он заблудился и теперь никогда не найдет дорогу обратно в Комнату, как вдруг увидел на полу книгу. Он бы и не заметил ее, почти засыпанную снегом, возле самого стеллажа, если бы от скуки не пялился тупо под ноги. Называлась она «Елки как основные источники дрынов в контексте модернистского взгляда на авангардные последовательности», но не это заставило сердце Человека стучаться сильнее.

Книгу оставил определенно не он. Конечно, она могла здесь просто быть всегда, как самостоятельный элемент декорации, но надежда умирает последней.

Человек осмотрел полки в районе того места, где лежала книга. Может быть, ее просто обронили по пути, но все-таки на одной из полок явно было свободное место, и соседние книги стоят как-то неровно по сравнению с остальными... Могла и сама упасть, но это маловероятно, потому что все остальные стоят себе плотненько, как ни в чем не бывало, и с чего бы именной этой взять и вывалиться?

Человек начал решительно снимать книги с полки, и, углубившись лишь на три-четыре ряда, неожиданно обнаружил тоннель, так ностальгически напоминавший тот, которым он вылез однажды из своей Комнаты. В конце тоннеля горел неяркий колеблющийся оранжевый свет, словно с той стороны книги горели в рояле. Человек замер. Неужели он до своей комнаты добрался? Но ведь она, по его представлениям, совсем в другой стороне, и вообще он проход не загораживал, когда уходил. А может быть это, все-таки, искомая комната скромного обитателя — одна из тех, что издалека звездами кажутся, и да не погаснет тогда свет в коридорах изнанки абстрактности, которые привели Человека сюда!

Человек глубоко вздохнул и пополз по тоннелю.

5

Комната выглядела почти так же, как и родная, только рояля здесь не было, а был шахматный стол, с большими черными и белыми фигурами, расставленными, как показалось Человеку, никогда не видевшему шахмат, в совершенном беспорядке. Освещали комнату большие витые свечи в массивных канделябрах по углам. Были также и картины, но только не «Два верблюда» и не «Прекрасная Дама», а «Дон Хуан и тольтеки на гастролях в Европе», и «Приплыли», масло, холст. За окном знакомо блестела звездами черная и абстрактная бесконечность. В углу между картинами находилась тумбочка-самозакрывайка, на ней стояла бронзовая пепельница с драконами, рядом лежала распечатанная пачка красных прилуков. Из-за тумбочки сиротливо выглядывала пыльная армянская гитара с черно-белыми струнами и скрученными колками.

За столом в кресле-качалке сидел скромный обитатель, курил прилуку, и внимательно смотрел на Человека, только что появившегося из глубин книжного тоннеля и озадаченно оглядывавшегося по сторонам, не решаясь покинуть полку шкафа.

— Привет, — сказал скромный обитатель, выпуская из ноздрей струи дыма, и стряхивая пепел с прилуки в пасть дракону.

— Привет, — сказал Человек и изумился, осознав, что разговаривает — ведь он никогда раньше не разговаривал.

— Ты как сюда попал? — спросил скромный обитатель, но Человек его понял не сразу, барахтаясь в кудряшках изумления от нового открытия.

— Эй! — скромный обитатель помахал рукой, привлекая к себе внимание.

— А? Что?

— Ты как попал сюда, спрашиваю? Я же спрятался.

Человек поразмыслил.

— Ах, да. Там книжка лежала. Ты, наверное, уронил, — Человек махнул головой в сторону коридора.

— А-а, тогда понятно. Так ты заползаешь или нет?

— А можно?

— Ну, раз появился. Добро пожаловать в мой Кубланет, — скромный обитатель встал с кресла и помог Человеку выбраться из шкафа. Затем бесцеремонно смел на пол шахматные фигуры, освобождая пространство, и уселся на стол, гостеприимно предоставляя Человеку место в кресле.

— Тебя как зовут?

— Человек.

— А меня Оккультно Подкованный. Ты новенький, наверное?

— Это как?

— Ну, ни с кем еще не знаком?

— Кроме тебя ни с кем. А как ты догадался?

— А если кто хочет в гости, то обычно стучит, прежде чем лезть, и то, если открыто.

— Понятно, — Человек немного смутился. — Ну, я не знал, извини...

— Да ничего, это все условности, не переживай.

Оккультно Подкованный взял с тумбочки пачку и предложил Человеку угоститься прилуками.

— Я не курю, — отказался Человек. — Я пью.

— О, ну тогда у меня тут припасена бутылочка, как раз для таких, как ты.

Оккультно Подкованный достал из тумбочки пузырь самогону и разлил по стопарям.

— За встречу?

— За встречу!

Самогон оказался недурственным, но таким крепким, что даже привычный к спиртному Человек чуть не поперхнулся. Занюхав спинжаком, он хекнул и спросил:

— А что, тут много таких вот, как мы?

— Полно, — Оккультно Подкованный кивнул на звезды в абстрактности, — и не сосчитаешь.

Человек посмотрел в окно.

— А если какая-то гаснет? Или появляется?

— Ну, кто-то уходит, кто-то приходит. По-разному бывает. Вот ты, например, давно по коридорам бродишь?

— Не знаю. Во всяком случае, всю выпивку прикончил, которую с собой брал, и еще трезвый ходил. По лестнице.

— Ну, тогда в твоей комнате тоже темно сейчас.

— Темно? — Человек опечалился. — А что же делать?

— Ничего, у меня тут вот диво заморское есть — «спички» называется. Ты чем комнату освещаешь?

— Роялем.

— Понятно. А я вот свечками.

— А что, у всех по-разному?

— Ну в большинстве случаев да. У кого светлячки в банках, у кого бенгальские огни. У одного даже лампочку Ильича видел — яркая, зараза!

Налили по второй, накатили. Человек порылся в карманах, вытащил штуку и протянул собутыльнику.

— Ты не знаешь, что это такое?

Оккультно Подкованный повертел штуку в руках, осмотрел со всех сторон, попробовал на зуб, в итоге покачал головой и вернул Человеку.

— Не, не знаю, никогда не видел. Нашел где-то?

— В окно залетела.

— Ну тогда, скорее всего, выбросил кто-то, или уронил. Издалека, видать, прилетела — у нас таких нет. — Оккультно Подкованный достал из пачки очередную прилуку и закурил. — Если хочешь, могу тебя познакомить тут с одними. Некоторые из них в такие дали ходят, что кто-нибудь, глядишь, да узнает.

Человек сунул штуку обратно в карман, и они налили по третьей.

В процессе долгой задушевной беседы, множество деталей которой можно опустить, дабы не наводить скуки, Оккультно Подкованный объяснил Человеку, что бесчисленное количество коридоров и лестничных пролетов, пронизывающих книжные массивы, переплетены между собой в необъятную многоярусную структуру, и какой-либо логики в этой структуре обнаружить пока никому не удалось. Называется она Ком Натаро Мана, и никто не знает, где ее пределы, если они вообще существуют. Таких помещений, как Комната Человека и Кубланет Оккультно Подкованного, — великое множество, они хаотично разбросаны повсюду, и на каждую приходится хотя бы по одному, а то и по два человека. Так что жизнь в Ком Натаро Мана бъет ключом, только это не сразу заметно, потому что по коридорам народ особо не расхаживает по причине его относительной скучности в сравнении с жилищами.

Одного только Оккультно Подкованный не знал — каким образом возникла Ком Натаро Мана. Кто-то выдумал ее, или она сама себя выдумала, а может быть, она вообще никогда не возникала, а была всегда — неизвестно. Он вполне мог допустить, что Ком Натаро Мана вообще не существует, хоть это и не укладывалось никоим образом в его оккультно подкованной голове.

Все население таинственной структуры размышляет на эту тему. Каждый, как выйдет из своей комнаты, так только тем и занимается, что пытается раскрыть тайну Ком Натаро Мана, но только до сих пор все безуспешно.

Существует единое мнение, что разгадка тайны хранится в некоей Главной Книге. Мысль эта неведомым образом зародилась с самого начала поисков, и как никто не помнит, когда было это начало, и кто первым вышел из своего жилища, так можно сказать, что и мысль эта жила всегда. Но только мысль не говорит о том, где находится эта Книга, и как до нее добраться, и тут мнения у всех начинают расходиться. Многие из тех, что придерживаются схожих теорий, и склонны к одинаковым методам поиска, объединяют свои усилия, организовываясь в различные группы. Но Оккультно Подкованный с такими людьми мало знаком, и представление об их работе имеет весьма поверхностное. У него есть своя собственная теория: каждый сам должен составить для себя свою Главную Книгу, и помощников в этом деле нет. И вот он пытается на основе шахматных партий, которые сам с собой разыгрывает, разработать принцип составления Главной Книги из множества тех второстепенных книжек, которыми полнится Ком Натаро Мана. Этот принцип будет своеобразным фильтром, благодаря которому можно будет спокойно извлекать только нужную литературу, не перелопачивая впустую бескрайние стеллажи беллетристики.

Но одну группу философов Оккультно Подкованный знал, и предложил Человеку сходить к ним в гости, послушать их истории — может легче будет решить, что делать дальше.

6

— Ком Натаро Мана настолько огромна, что ты с ума сойдешь, пытаясь представить себе ее размеры, дружище, — втолковывал Человеку Таинственный Незнакомец, грызя желтыми зубами мундштук короткой ивовой трубки. — Наши ребята уходят на все четыре стороны и не возвращаются, вот какая она огромная.

Плотное облако сизого табачного дыма заволакивало Залу, поднималось к потолку и вытекало в распахнутые окна навстречу звездной абстрактности. По сравнению с Комнатой, это помещение было огромным. Здесь могло уместиться шесть роялей, десять качалок и двенадцать сундуков, и еще осталось бы место для яблока. Стены залы были увешаны вымпелами, чучелами, портретами, картами, схемами и еще множеством различных предметов странной наружности, которых Человек попросту никогда не видел, и значили они для него не больше, чем его штука. Роялей, качалок и сундуков, впрочем, в Зале не было, а была трибуна, графин и стакан, все остальное место занимали столики, за которыми сидели люди. Свет брали из большого камина, разливали по вазочкам и расставляли по столикам. У камина сидел небольшой ансамбель нанайских народных инструментов и играл туш.

Людей было много, одни восседали, как уже говорилось, за столиками, другие бродили тут и там, третьи уходили, четвертые приходили, кто-то горланил песни, а у кого-то кончилось пиво, а один мужик стоял за трибуной, потрясал графином и митинговал.

— Это только начало, друзья! Это только начало, а дальше будет лучше! — можно было разобрать из уст оратора.

— Этот тезис он провозглашает уже тыщу сто двадцать первый раз, и все без толку, — презрительно скривился Таинственный Незнакомец.

Человека удивила такая точность подсчета, на этой почве он разговорился с Таинственным Незнакомцем и тот подробно объяснил ему происходящее. Тем временем Оккультно Подкованный, который привел Человека сюда, мотался по Зале, здоровался с одними, прощался с другими, и всех угощал своими прилуками.

Зала была главным штабом философов-дилетантов, которые постигали тайну Ком Натаро Мана путем беспрестанного ее картографирования. Организатором движения был некий Босый, который давным-давно ушел на поиски Главной Книги и не вернулся. Одних привлек романтизм этой затеи — уйти далеко и не вернуться, другим просто нравилось бродить, третьи не смогли придумать ничего лучшего — так или иначе, а собралась небольшая группа людей, и начала ходить в походы, заносить на карты все места, в которых побывала, и складывать эти карты в одной комнате (в комнате Босого — она ему уже была не нужна).

В процессе блужданий они знакомились с разными людьми из дальних краев, некоторые присоединялись к движению, и группа начала делиться на отряды, что повышало эффективность работы. Маршруты уходили дальше и дальше, все больше появлялось информации о быте и нравах жителей дальних коридоров. Философы-дилетанты надеялись, что если сами ничего не смогут выдумать по поводу Главной Книги, то хоть у кого-то позаимствуют. Но оказалось, что остальные продвинулись не дальше, и поиски продолжались.

Вначале весь процесс происходил довольно хаотично, но затем, по мере роста движения, возникла необходимость в более организованных действиях, и появился Координационный Совет. Этот Совет перманентно заседает в Зале, систематизирует поступающую информацию, решает кому куда ходить, и кому когда возвращаться. Все желающие могут принимать участие в мозговых штурмах Совета, высказывать свое субъективное мнение, и помогать составлять объективное. Если кому-то что-то не нравится — может идти на все четыре стороны, что многие уже сделали. Кто-то участвует в Совете в течение одной своей речи, кто-то задерживается дольше, но по-настоящему преданных людей немного, так что состав Совета никогда не бывает постоянным.

Главной Книги никто пока не нашел, но жизнь кипит, все больше появляется любопытной информации о том, что происходит в бесконечных коридорах Ком Натаро Мана, и Зала — одно из немногих мест, где можно узнать почти все. Здесь ходят слухи о Щелкунчике и Больших Галлюцинациях, о слезах счастья и воинской повинности, об Испанском Соловье и Лорде Байроне, об английском языке и психиатрических лечебницах, об Эмме Уотсон и группе «ГДЕ?», о комнате Романа и русском роке, и много-много всякого можно услышать в Зале. Некоторые и не уходят никуда — зачем где-то бродить, когда здесь все можно узнать?

— А вот ты не скажешь, что это такое? — спросил Человек, показывая Таинственному Незнакомцу штуку. Уж где, подумал он, могут о ней рассказать, как не здесь. Увы! Таинственный Незнакомец, как и Оккультно Подкованный, вертел-вертел штуку, но так и не смог сказать, что это было.

— Никогда не видел, а видел многое, — покачал он головой, пыхая своей ивовой трубкой. — И на многие версты вокруг тебе никто не скажет, что это. Надо тебе с ней куда-нибудь далеко-далеко сходить.

И не вернуться, подумал Человек. Как Босый. Быть может, в другой раз он так и поступит. Окунется в водоворот этих событий, станет самым активным участником движения, будет ходить в экспедиции, горланить на трибуне, его станут уважать, назовут Большим Бродягой, и вообще...

Но он так давно не играл на своем рояле! Он так соскучился по черно-белым клавишам, по менуэтам и фугам, по рюмке ркацители...

Человек вздохнул, допил пиво и встал из-за стола. Ни с кем не попрощавшись, он вышел из Залы, и отправился в обратный путь.

Оккультно Подкованный долго еще бегал по Зале, пока не обратил внимание, что его новый друг куда-то исчез. Он начал всех спрашивать, куда ушел Человек, но никто ничего не знал, и Оккультно Подкованный, несколько раздосадованный, тоже покинул Залу.

А Человек, пройдя долгий путь обратно, в один прекрасный момент добрался до своей Комнаты, и замер у входа, пораженный — внутри было светло, и кто-то играл на его рояле! Музыка была настолько красивой, что не хотелось прерывать ее великолепный поток, вломившись в Комнату. Так что, Человек еще долго стоял и слушал, а музыка все не заканчивалась, она только менялась и становилась краше. Удивительно, однако, подумал Человек. Есть кто-то еще кроме него, кто умеет недурственно играть на рояле. И как этот кто-то попал ко мне в гости?

В конце концов, когда Человек начал попросту замерзать, стоя на снегу, и музыка его уже не так впечатляла, он решился, и осторожно полез в Комнату. А залезши — обалдел. За роялем сидела Прекрасная Дама, а картина напротив шкафа показывала пустой сад.

7

— Вы никогда не найдете Главной Книги. И никто ее не найдет. Потому что все вы внутри нее. Вы — ее персонажи. И я тоже персонаж. Нас придумал Автор. Мы находимся в его воображении. Мы — его мысли. — Говоря, Прекрасная Дама продолжала играть на рояле. Человек сидел на подоконнике и ошарашено пил вино. — Ком Натаро Мана — выдумка Автора. Все, что с нами происходит, происходит по его замыслу. Любой предмет, обстоятельство, процесс, любая мысль — все придумано им.

— Но как же... Нет, я понимаю, что Комнату сделал не я. Но я могу выйти из нее, войти. Могу книгу почитать, вина попить, — Человек помахал бутылкой.

— Это тоже придумал Автор. То, что вы можете выполнять те или иные действия по своему желанию. Каждое выполняемое вами действие, хоть и кажется вашим личным волеизъявлением, все же является мыслью Автора. И когда он перестанет о вас думать, вы перестанете существовать, но когда он вспомнит о вас, вы вновь оживете, даже не заметив, что вас какое-то время просто не было. И наше, мыслей, осознание себя самостоятельными личностями — тоже задумка Автора.

И Человек поверил Прекрасной Даме. Поверил, не спросив, откуда она все это знает, и не потребовав никаких доказательств. Поверил, но толком так и не понял. Потому что я так задумал. Потому что сам мало что понимаю. Но в этом я, конечно, Человеку не признаюсь. Во всяком случае, пока.